Aleksandr Kabin

[a r t i s t]

Александр Кабин: эстетика русской пустоты

Александр Кабин: эстетика русской пустоты

Александр Кабин – художник, одержимый бытописанием инертных пространств. Он пишет сумеречные железнодорожные перегоны, почтовые ящики и типовые панельные дома родного Северодвинска – города, где принято изображать пафосно уходящие в закат подводные лодки. Кабин рассказал нам, за что готовы подраться архангельские художники, какие картины вешают на стены северодвинцы, и можно ли найти Бога в едва живой промзоне.

С чего началась Ваша живопись?

Я окончил художественную школу, но высшее образование по этой части в нашем городе не получить.

Тогда ещё и девяностые шарахнули, всё стало сложно и неопределённо. Не хотелось прозябать человеком с нестабильным заработком и сомнительным образом жизни. Северодвинск – город-завод, так что я пошёл учиться на инженера. Потом познакомился с местным пейзажистом Сергеем Коршуновым. Меня поразила его мастерская – такое место интимного уединения творческого человека. Пейзажа мне было недостаточно, хотелось расширить его границы, включить людей и передать дух времени, элементы технического прогресса. Я смастерил себе мольберт и стал смотреть, что творится в современном искусстве. Интернет в этом очень помог, потому что рядом со мной ничего актуального не происходило.

Расскажите про индустриальный пейзаж: как пришли к этой нетипичной теме?

Почему нетипичной? В советское время много было примеров индустриальных пейзажей. Были все эти альбомы вроде «Строительство БАМа», картины сталелитейных цехов и так далее.

Но у них там соцреализм: железо сверкает, станки работают, подкопченные рабочие трудятся довольные. А у вас все сюжеты про разруху.

Ну да, там была идеологическая подоплёка, и заводы действительно сверкали. А я не застал эпоху невероятного роста страны. Высшее образование я получал по системе завод-институт, когда утром идёшь на занятия, а вечером работаешь за станком. Уже тогда индустрия переживала упадок, и я стал писать то, что застал. Мне неоткуда взять величественные образы. Когда исполинские остатки былой роскоши начинают покрываться ржавчиной, на смену бравадности приходит некая меланхолия. Это я и хотел отобразить. Началось всё с железной дороги, потому что она с детства меня поражает. Бесконечные составы, редкие северные станции - всё это имеет свойственный для наших пространств колорит. Кажется, в любой неказистой железяке постигается наша суть.

А мне кажется, в Северодвинске на это вообще не может быть спроса.

Точно! Никто не хочет приобретать мои гаражи и ржавые вагоны для своих интерьеров. В Архангельске уже есть коллекционеры, готовые такую живопись покупать, а у нас пока нет. В Северодвинске, вообще, своеобразные запросы на искусство. В чести идиллические пейзажи: как можно больше солнца, речек, зелени. И очень котируются подводные лодки. Такая вот местная специфика.

Почему подводные лодки?

Потому что у нас есть предприятие по строительству атомных подводных лодок, и много людей из офицерского состава здесь обретается, так что картины с морем и торчащим из него перископом – местный хит. Такие тоже, знаете, идиллические лодки: в бушующем море, на фоне заката. Есть даже художники, которые рисуют только лодки.

Если картины перестанут продаваться, встанете обратно за станок?

Нет! Я обещал себе не возвращаться! Это было режимное предприятие с уровнем секретности и жёсткими правилами. Я всегда был в конфликте с этой системой. Я разговаривал о таких вещах с художниками старшего поколения, которые творили в девяностые, когда о культуре говорить не приходилось вообще, тем более, в нашем городе. Эти люди работали, проводили выставки. Не смогу отказаться от эйфории, которая возникает после создания новой картины, даже если придётся нелегко.

Вы с натуры пишете?

В основном, работаю по фотографиям, которые делаю сам, и по наложенным на них личным переживаниям. Направление своё определяю как экспрессивный реализм. Я люблю, когда краска брызжет и стекает повсюду – всё рабочее место уделано краской. В некотором смысле, это акционизм, потому что я по природе человек сдержанный, с северным менталитетом, и эмоции выражаю в полной мере разве что при помощи творчества.

Что можно сказать о состоянии современного искусства в нашей стране?

Судя по тенденциям, современное искусство теперь носит всё более европейскую коннотацию: понятие «artist» гораздо шире, чем наше «художник», отсюда идёт и расширение традиционного понятия в нашей стране. Люди не просто рисуют, но также заимствуют элементы театрального искусства (перформансы, акции), что-то берут из философии, музыки, медиа. Но я бы поспорил с мнением Бойса о том, что каждый является художником. Стать художником, не держа ни разу в руке карандаш – абсурд. На первых ролях должны быть классические инструменты. К художнику сейчас не предъявляются критерии качества. Люди всё больше генерируют простейшие идеи при помощи случайных инструментов. Не знаю, сохранилась ли вообще в Европе классическая школа традиционного искусства. Многие акционисты перенимают европейские тенденции своего направления без оглядки на наши культурные особенности. Тем временем, у нас гораздо актуальнее было бы поиграть с постсоветским пространством, с его судьбой и историей, а не муссировать тему секса, как на Западе. Я верю, есть шанс, что не все русские художники уйдут в радикальные проявления искусства, и классическая школа не сдаст своих позиций.

В Архангельске недавно проходил форум современного искусства, много людей понаехало со всей России, особенно много - с Северо-Запада: Петрозаводск, Мурманск и так далее. Приезжали норвежские художники, занятые акционизмом и перформансом, был представитель краснодарской арт-группировки «ЗИП». Там доходило чуть ли не до драк, когда пытались разобраться, что считать искусством. Особенно горячо реагировали архангельские художники.

Обращение искусства ко всем этим промзонам и полустанкам – это новый патриотизм в сочетании с самоиронией?

Думаю, в Москве и на Западе воспринимают это уже как экзотику. Там ведь заброшенности в моде, фабрики превращаются в лофт-пространства. На неподготовленного человека вид гигантского сталелитейного завода производит впечатление индустриального храма, то есть эмоция возникает сродни религиозному трепету, очень мощная эмоция. А патриотизм – ужасное слово. Лично я испытываю любовь к Родине и чувство, когда щемит душу. От этого и отталкиваюсь, когда пишу. Ещё, важно уловить момент, когда картина «зашумит». Не знаю, как это объяснить. Зашумела – значит, надо заканчивать.

Что является движущей силой витальности нашего народа?

Русский человек – это изначально несколько трагический персонаж, причём с трагизмом глубокого залегания. В нашем геноме есть какая-то достоевщина.

Вы пишете такие индустриальные резервации, где нет места богу, людям, природе - ничему. Что же тогда заполняет эти картины?

Я вижу в каждом ржавом гвозде присутствие Создателя, и речь идёт не о людях. Первоисточник всех этих бесконечных заводов – Бог. А руки человека вторичны, хотя в период создания и процветания подобных объектов Бог был забыт. Теперь они разрушаются в соответствии с потревоженными природными процессами. Это и есть вмешательство высших сил.

Что сейчас находится в самом центре Вашей мастерской?

Недавно я написал картину «Иван Иванович». Она висит как раз в мастерской, и никто её ещё не видел. На ней изображён художник Шишкин, как на портрете Крамского, только со спины. Шишкин замер в неимоверном балдеже словно бы внутри своей знаменитой картины «Рожь». Я использовал вклейку с полем и соснами из репродукции «Ржи», потому что если бы я написал сосны сам, это были бы сосны Кабина, а не Шишкина. Наконец-то мне удалось выразить мысль бескрайнего русского пространства, чтобы это было настолько русским, что капец, то есть от названия - до каждого элемента: царь русского леса Шишкин, самое русское имя-отчество и предгрозовое небо – художественное воплощение извечного русского нерва, предчувствия.

Получается, это отчасти аппликация?

Да, смешанная техника: и масло, и акрил, и элементы репродукции. Мне интересно привносить в работу новую пластику и информативность. Вклейки – это вспомогательный информационный слой. Например, для триптиха «Гаражи» я использовал вклейки из старых советских журналов, найденных в тех же самых гаражах. У нас ведь гараж – не просто хранилище железного коня, но ещё и микромир души. Кто-то использует гараж как избу-читальню, кто-то – как хранилище рухляди, кто-то – как лаунж-зону.

Как думаете, каков сегодня самый типичный русский вид? Может быть, бетонный забор Лахмана или изба, обитая дешёвым сайдингом?

Рукотворные объекты могут быть только символами времени, но не местности. А вот берёзка – другое дело! Забор может быть героем моей картины, потому что это частичка нашей истории. Раньше были чугунные урны по всей стране – фигурные, в имперском стиле. Теперь все урны сделаны из тонкого листового металла, а их предшественниц уже никто не вспомнит, так что рукотворное - преходящее.

Что Вас бесит в искусстве?

Неискренность бесит. Третьяков говорил: напишите хоть лужу, главное – чтобы она была правдива.

Как Вы эту неискренность вычисляете?

Это парадные портреты, заказная живопись. Просто красивая картинка, ровный мазок, высокая детализация, искусственно помещённые в художественное пространство картины атрибуты создают надуманность. Надо бы к этому спокойнее относиться. Я недавно прочитал высказывание одного художника, оно мне понравилось: «О художниках – как о покойниках надо говорить: либо хорошо, либо ничего. Иначе спор будет бесконечный».

 

Журнал "Метрополь"
Автор: Анастасия Клепова

||

Copyright Kabin-art © 2014. All Rights Reserved.